Федор Петров

Археологи. Рассказ первый

Этим текстом я начинаю размещение в ЖЖ цикла рассказов-воспоминаний о разных археологических экспедициях. Впервые я оказался в поле в десятилетнем возрасте, в июле 1985-го года, 27 лет назад. Это были раскопки поселения эпохи бронзы Устье-1, осуществлявшиеся в Зауральской степи отрядом Челябинского пединститута под руководством Николая Борисовича Виноградова. В экспедицию нас с братом вывезли родители – работавшие преподавателями политэкономии они оба имели историческое образование и  познакомились друг с другом в свое время на раскопках Херсонеса.

В 1986-м я пошел в археологический кружок к Надежде Иосифовне Зилизецкой, летом 1987-го впервые выехал с кружком на раскопки; это был последний год изучения поселения Синташта на юге Челябинской области; тогда же другим полевым отрядом нашей экспедиции было открыто поселение Аркаим.

С тех пор я ездил в поля ежегодно – сперва школьником, затем – студентом. В 1993-м году Владимир Петрович Костюков впервые доверил мне вести раскопки кургана эпохи бронзы, в 1997-м я получил свой первый Открытый лист – документ на право руководства археологическими исследованиями. В мае текущего, 2012-го года, я получал уже тринадцатый Открытый лист.

За эти годы и десятилетия в экспедициях было много разного: и хорошего, и плохого. Но я решил писать в этих рассказах только о хорошем. Боль, беды и утраты, – я помню о них; грехи и подлости, – Бог знает их все, есть среди них такие, которые я сам себе никогда не прощу. Но здесь и сейчас будет, – не об этом, здесь будет только о хорошем, светлом и добром; о замечательных людях, с которыми я имел счастье общаться и работать; о забавных и поучительных  историях, которые происходили со мной и моими друзьями, с нашими учителями и старшими товарищами, а также со студентами и школьниками, которыми мы впоследствии руководили.

Меня потеряли утром

В 1980-е годы по доброй советской традиции каждое утро полевого археологического лагеря со школьным или студенческим составом начиналось с «линейки». Наш лагерь был смешанным и очень большим – в его составе были школьники из трех археологических кружков, студенты-первокурсники исторического факультета пединститута, несколько старших студентов и руководителей – всего более ста человек.

Утром после подъема весь археологический отряд численностью в армейскую роту выстраивался на «плацу» вокруг флага буквой «П», а в основании этого построения вставал наш «шеф», начальник экспедиции Николай Борисович, руководители школьных кружков и другие «сахемы», – этим индейским термином традиционно именовался старший состав археологических экспедиций. Руководство сообщало нам какие-нибудь важные новости, давало соответствующие установки, распекало нерадивых или хвалило дисциплинированных и усердных (последнее, естественно, случалось реже). Иногда на этих линейках объявляли о том, что кто-то школьников или студентов совершил поступок, несовместимый с его дальнейшим участием в экспедиции, и изгоняется обратно в город – это было самое страшное наказание. По завершению «линейки» все отправлялись на завтрак, а сразу после него весь отряд, кроме дежурных по кухни, выдвигался на раскоп.

1.

Однако сама линейка начиналась с переклички, точнее, с проверки численности состава. Вся школьники, студенты, а затем и руководители, выполняли команду «по порядку номеров – рассчитайсь», и над утренней степью разносилось разными голосами: «первый; второй; третий; четвертый» и т.д. Итоговую цифру начальник экспедиции сверял со списочным составом. Если выяснялось, что в наличие людей меньше, чем должно быть по списку – устанавливали отсутствующих и посылали несколько человек на их поиски. Как правило, отсутствующие обнаруживались спящими в палатках, откуда их оперативно извлекали и отправляли на линейку, или задержавшимися по каким-либо утренним делам, за умыванием на мостках над рекой или в наших замечательных туалетах, расположенных за высокими насыпными холмиками, оставшимися со времен расположения на месте нашего лагеря пастушеской карды.

Если человека, не вышедшего на линейку, не могли обнаружить на территории лагеря – это было ЧП. Пропавший школьник или студент мог уйти ночью в степь и заблудиться, мог отправиться в одиночестве купаться и утонуть в реке – и мало ли, что еще могло произойти с юными, еще не очень разумными созданиями. Руководители археологических кружков и начальник экспедиции несли за нашу жизнь и здоровье моральную и административную ответственность, а за несовершеннолетних отвечали и перед уголовным законодательством, поэтому к поискам пропавшего подходили очень серьезно.

В то утро на «линейке» вместо итогового «сто двадцать шестой» прозвучало «сто двадцать пятый», руководство быстро сообразило, что отсутствует один из школьников археологического кружка Леонида Вячеславича Туфленкова. Пару человек отправили поискать меня в палатке, они сбегали, заглянули в нее и сообщили, что там никого нет. Проверили другие возможные места – меня нигде не оказалось. Шеф напрягся и объявил тотальный поиск. Вместо того, чтобы идти завтракать и выдвигаться на раскоп, разбитые на группы школьники и студенты отправились проверять места купаний, расположенные в стороне от лагеря, урёмные заросли по берегами реки, недалёкий липовый колок – небольшой островок деревьев в степи, и другие окрестности лагеря.

Я не находился, однако на берегу реки около купальных мостков нашли чье-то полотенце. Возникла идея, что это мое полотенце – и искать меня, соответственно, надо в реке, вернее, можно уже не искать, а просто подождать, «пока сам всплывёт». Идея шефу очень не понравилась, однако сразу опровергнуть ее не получалось. Режим дня и рабочий график уже сорвался, отряд, отложив все прочие дела, занимался поисками пропавшего школьника, а если этот школьник и вправду утонул – то вырисовывались совсем печальные перспективы… Шеф, естественно, стал очень грустным, нервным и раздражительным. В этот момент меня и нашли.

Естественно, обо всей этой суете я не знал, поскольку продолжал себе спокойно спать. Вообще и школьники и студенты в экспедициях спят при возможности просто исключительно – однажды, будучи уже заместителем начальника отряда, я в связи с сильно дождливой погодой не стал объявлять подъем, так первые окончательно проснувшиеся ребята начали появляться у кухонного костра только в пять часов вечера, до этого лагерь спал просто мертвецки.

Отчего так происходило, если время от подъема до отбоя составляло полноценных восемь часов? Естественно, от того, что ни школьники, ни студенты вовсе не рвались сразу после отбоя ложится спать. Каждый отбой – это была довольно напряженная борьба сахемского состава со всем школьно-студенческим лагерем, борьба, заканчивавшаяся формальной победой сахемов, однако в реальности тихая и незаметная ночная жизнь продолжалась. Когда мы были школьниками, то, бывало, потихоньку убегали в степь и ходили по ночным полевым дорогам многие километры, до какого-нибудь заметного холма или до деревни – и обратно, это было и страшно, и весело. Или устраивались где-нибудь далеко от лагеря, жгли там костер и пели песни. Кого-то влекли романтические прогулки вдвоем – но это уже, чаще, происходило у студентов. Они же, бывало, сопровождали свои ночные путешествия алкогольными возлияниями – у школьников это бывало гораздо реже, во всяком случае, наш кружок был в этом плане абсолютно целомудренным и в школьные годы никто из нас не пил и почти никто не пытался курить.

Итак, я не услышал утреннего гонга, которым «били» подъем, и продолжал спасть в своей палатке, а мои друзья, в спешке выбегая из нее утром, так удачно побросали свои спальники и одеяла, что совершенно скрыли меня, замаскировав среди скомканного и кое-как брошенного спального барахла. У заглядывавших в палатку ребят, которых посылал наш шеф, создалось впечатление, что кроме разбросанных спальников в ней никого нет. И я продолжал спокойно спать, пока продолжала набирать обороты поисковая операция, в которой были задействованы все наличные силы нашей экспедиции.

В сколько-нибудь жаркий день в советской брезентовой палатке долго спать после подъема никак не получится – под лучами солнца она быстро превращается в баню, а потом и в душегубку. Однако утро выдалось прохладным, солнце закрывали облака. Поэтому проснулся я только когда один из студентов, случайно заглянувший в нашу палатку, умудрился заметить, что она не пуста, и разбудил меня испуганным голосом. Вероятно, он заранее предвидел те громы и молнии, которые будет метать наш шеф в результате столь несчастливого начала рабочего дня.

С некоторым страхом я подошёл к Николаю Борисовичу. Он один оставался в лагере, все остальные участники экспедиции искали по степи меня – или, во всяком случае, мои бренные останки. Мне было крайне неудобно из-за того, что, сам того не желая, я спровоцировал такую идиотскую ситуацию. Для детского сознания это было важное открытие – как же можно удивительно сильно «накосячить», вроде бы вообще ничего такого не делая – подумаешь, проспал подъем, все его регулярно просыпают, некоторых деятелей сахемам приходится будить по три-четыре раза… Спал себе, никого не трогал – а тут такое творится.

Подойдя к шефу я увидел, что от злости он совершенно белый. Шеф вообще всегда ярко демонстрировал эмоциональные реакции. Он ничего мне не сказал: как умный и сильный мужик он умел не заниматься проговариванием самоочевидного, – а только распорядился поскорее вернуть все поисковые группы, побыстрее завтракать и выдвигаться на раскоп.

Как классно! Прям завидки берут! Хочу продолжение!!!
Спасибо большое! Продолжение скоро будет, оно уже готово :-)
Спасибо! У меня брат был юнатом-орнитологом, я немного знаком с их жизнью :-) А потом он уже своих школьников возил в эту же Кандалакшу.

А мы в экспедициях пели Митяева "Большой лохматый пес в промозглой Кандалакше", оттуда, собственно, и знали это название. Оно представлялось очень романтическим :-)
Такой песни не слышал :-) Про Хибины у нас в репертуаре был Визбор, "На плато Рассвумчор не приходит весна".